Архив метки: Толкиен

Богофобия и священный трепет

Из статьи Светланы Лихачевой «Язык поэзии» Оуэна Барфилда:

Толкин описывает, как его собственный многоплановый авторский мир родился из переживания, порожденного словом. Встретив в древнеанглийском гимне Кюневульфа имя «Эарендель», Толкин «ощутил странный трепет», как писал он сам, «будто что-то шевельнулось во мне, пробуждаясь от сна. За этими словами стояло нечто далекое, удивительное и прекрасное, и нужно было только уловить это нечто, куда более древнее, чем древние англосаксы».

Разница между богофобией и «страхом Божьим» проста: богофобия заставляет нас устраняться от Бога, а страх Божий – приближаться к нему. Богофобия – это языческое и где-то ветхозаветное чувство священного ужаса перед Богом или богами. В язычестве Бог или боги воспринимаются как высшая сила, которую нужно ублажать жертвами, и тогда ты получишь от нее все, что тебе нужно. Основа язычества – магия, набор ритуальных действий для ублажения богов. Психологическое оправдание магии – потребность в манипулировании богами. Магия – инструмент манипуляции высшим миром.

Когда человек встает на путь магии, он всегда полагается на внешний ритуал. Но это путь страха. Потому что боги всегда капризны. Как знать, достаточно ли им приносимых жертв? Вдруг нет? Самое темное язычество доходит до человеческих жертв в попытке ублажить богов. Языческий (и ветхозаветный) страх перед Богом – это страх, вызванный неуверенностью в достаточности жертв. В присутствии Бога человек осознает свою ничтожность и неспособность принести адекватный дар, чтобы остаться в живых. Корень языческого страха – магизм мышления.

Древний Израиль, приступив к горе Присутствия Божьего, убоялся страхом великим и отправил вместо себя Моисея в качестве переговорщика с Богом. Богофобия, вызванная неуверенностью в достаточности жертв для ублажения этого Бога, заставила их устраниться от контакта с ним и обратиться к помощи жреца. Как же часто мы видим в христианстве следы богофобии! К Богу лучше близко не подходить. Лучше общаться с ним на почтительном расстоянии, предварительно сделав все, что он предписывает. Я буду исправно ходить в церковь, приносить десятину, молиться, поститься, делать добрые дела, а ты, Бог, меня не трогай.

Такое отношение пропитано ветхозаветным пониманием «страха Божьего». Страх Божий зачастую понимается нами по-язычески, как страх перед возмездием в случае неисполнения каких-то требований. Как древний язычник трепетал перед мечом Немезиды, каравшим за нарушение нравственного порядка, так и мы зачастую трепещем перед Богом, карающим неисполнение его воли. Мы живем магизмом – исполнением внешних требований ради обеспечения себе вечного блага. В Новом Завете «страх Божий» раскрывается с совершенно иной стороны. Он становится трепетом встречи – с трансцендентной красотой.

«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх… Боящийся несовершенен в любви». Вспомните что-нибудь, что вы любите. Трепещущиеся на легком ветру листья молодой осины. Музыку, которая трогает до слез. Книгу, которая говорит с вами о самом главном. Пейзаж, который вызывает щемящее чувство тоски. Любой человек, познавший такой трепет, никогда не спутает его с богофобией. Он притягивает к Богу, а не отталкивает от него. Это священный трепет, земля святая, где нужно снять обувь. Новый Завет перетолковывает «страх Божий», или, точнее, раскрывает его мудрость. Это вовсе не ужас перед карающим за непослушание Божеством, а трепет души, видящей чудо.

Христос отверзает очи слепым, но не просто физические очи, а очи духовные. Христианин – тот, кто прозрел. Он видит ясно. И он видит чудо. Не просто деревья, дома и людей, а удивительные картины любви, которые рисует перед его глазами Создатель. Христианин видит чудо и удивляется каждый день – всему, что в незрячем состоянии нам покажется обыденностью. Можно пройти мимо святой земли, не остановившись и не сняв сандалий. Самый большой страх – страх не увидеть. Пройти мимо. Не услышать. Не остановиться перед молодой осиной, трепещущей на июльском ветру. Но если вы ощутили этот трепет, значит вас посетило истинное знание Творца. Вот как это выглядит.

Поделиться

Общение и разобщение

Замечали ли вы такую странную вещь: когда долго с кем-то не общаешься, начинаешь постепенно додумывать в его/ее отношении не весть что? В голове как бы образуется некий стереотип – этот человек такой-то. Человек сводится к карикатуре. Но стоит только преодолеть какое-то внутреннее препятствие и пообщаться с ним, как вдруг начинаешь понимать, что все вовсе не так, как казалось. Он, она, они вовсе не такие. Общение как бы разбивает этот стереотип.

Этот же эффект отлично виден на примере наций. Чем меньше у одной нации реальных контактов с представителями другой, тем больше у нее стереотипов о ней. Но как только появляется «реальное» общение с «ними», желательно на их языке, стереотипы рассыпаются как карточный домик. Оказывается, они вовсе не такие.

C.C. Аверинцев писал:

Интерпретация есть форма нарциссизма – человек редуцирует интерпретируемый предмет по мерке своего метода. Понимание же есть плод любви как высшей мудрости, поскольку только любовь делает нас способными понимать, не интерпретируя.

Когда мы долго не видим человека, когда наше общение с ним нарушено, наше сознание начинает автоматически «интерпретировать» его слова, действия, образ согласно нашей внутренней мерке. Это нарциссизм, потому что мы интепретируем исходя из собственного понимания мира, по своему методу. Наш внутренний шаблон сводит человека к карикатуре, о которой легко судить.

Но вот мы реально встретились с тем, о ком у нас был стереотип. Если мы ищем подлинного общения, мы вдруг понимаем, что этот человек совсем не такой. Редко кто, пообщавшись, скажет о человеке: «Да, он в точности такой, как я думал». Скорее всего, человек нас удивит. Он вырвется из нашего шаблона. Он шире нашего нарциссизма.

Человека нельзя интерпретировать. Его можно только понять. Интерпретация есть сведение человека к методу. Интерпретация есть горький плод разобщенности. В отсутствии общения с человеком мы «загоняем» его в некий узкий мысленный образ. В отсутствии общения с Богом мы тоже загоняем его в некий узкий мысленный образ, и интерпретируем его по мерке нашего метода. Бог становится предсказуем, измеряем и удобен. Но это уже не Бог. Он перестает нас удивлять. Читать далее Общение и разобщение

Поделиться

Узоры на окнах памяти

Как бывает интересно смотреть на пургу за окном и слушать завывания ветра —сидя на теплой кухне, попивая чай с лимоном. В любой непогоде есть свое волшебство, пока ты дома — но окажись ты там, на улице, энтузиазм пропадет довольно быстро.

Как-то раз, помню, мы ехали куда-то на машине, и я на каждом светофоре все время мотал головой из стороны в сторону: когда смотришь на танец поземки, вьющейся по асфальту, все вокруг кажется волшебным, сказочным. Но стоит перевести взгляд на бабушек, уныло ползущих по тротуарам наперекор семи ветрам и закрывающих лицо от колкого снега варежками и воротниками — сказку как ветром сметает. Хочется запихнуть всех бабушек на заднее сиденье и развезти по домам. Или хотя бы одну. Надо покупать автобус.

Любая непогода, природная или душевная, — палка о двух концах. С одной стороны, это холод, обмороженные пальцы, промокшая одежда, падения, ушибы, простуда, сопли, кашель, дискомфорт и т.п., а с другой — блеск свежевыпавшего снега в лунном свете, завывание вьюги, как будто рассказывающей о чем-то, танец сосновых крон, расхаживающих из стороны в сторону в такт неслышной музыки, морозные узоры на окнах.

Что это за двойственность? В «Сильмариллионе» Толкиена есть интересный пассаж, когда Ульмо, один из ангелов (Айнуров) сетует перед Богом о том, что дьявол (Мелькор) портит все его дела. А «сферой ведения» Ульмо было все, что связано с Водой. Бог (Илуватар) утешает его, говоря: Читать далее Узоры на окнах памяти

Поделиться

Ключ к неочевидностям

Бегу сегодня на лыжах по лесу, температура подходящая — минус 28. Солнце — как лампочка, светит, но не греет. Разогнался, разогрелся, пар от меня как от загнанного коня валит. Вдруг из-за поворота показалась собака. Я сбавил темп, зная, как опытный бегун, что иные собаки неравнодушны к таким как я. Смотрю – собака без хозяина, да и не бежит вовсе, а хромает на две лапы. Голова скошена на бок.

Я остановился. Она еле-еле подковыляла, чуть подалась в сторону, чтобы пробежать мимо меня – видимо, испугалась моих палок. Я оглянулся: она отбежала от меня на несколько метров и остановилась в нерешительности – переминается с ноги на ногу от холода. Я стою, не могу с места сдвинуться. Такое ощущение, что она помощи просит. Я побежал в сторону коттеджного поселка, а сам оглядываюсь – что она будет делать?

Она заковыляла за мной. Бедняга, думаю, наверное, на что-то надеется. Иду медленно, чтобы она поспевала. «Господи, что делать? Не бросить же ее так», – думаю. Доведу до помойки, мелькнула мысль, может хоть поест. Добежал до помойки, собака так и ковыляет за мной. А там один строительный мусор. Только один пакет с объедками. Я его расковырял палкой, смотрю – кости с черносливом. Замерзли, правда, в лед. Взял я одну, подбежал в сторону собаки – может, поест. Читать далее Ключ к неочевидностям

Поделиться

КАКАфония

Недавно мне довелось петь в ансамбле. Когда поешь в ансамбле, петь – вовсе не главное. Главное услышать, что поют другие. Все, когда-либо певшие в ансамбле, знают, что такое не слышать других голосов. Поешь как будто один. Потом, когда все это прослушиваешь, отчетливо слышится какофония (а иногда и КАКАфония). И дело вовсе не в том, что ты пел неправильно. Просто не слышал других.

Когда ты слышишь других, с твоим голосом происходит нечто чудесное. Он не меняется по сути, но что-то в нем меняется так, чтобы он выделял и подчеркивал другой голос. Уникальность твоего голоса как бы подчеркивает уникальность другого. Конечно, можно это описать и чисто технически – ты как бы интуитивно подстраиваешь громкость, тембр, интонацию своего голоса, чтобы он лучше сочетался с другим голосом, и создавалась общая гармоническая картина, но мне хочется сказать о другом.

Все это происходит интуитивно, когда ты просто слышишь другого. Да, ты подстраиваешь свой голос, но это происходит по какому-то наитию. Как бы ты ни старался настроить «параметры» голоса, песня будет звучать, только когда ты услышал другой голос. Никакие параметры тут не помогут. Когда люди слышат друг друга, их голоса сами соединяются в подлинной гармонии, и один голос выделяет голос другого.

В «Сильмариллионе» Толкиена есть миф о сотворении земли (Арды). Бог (Иллюватар) сотворил Арду не сразу — сначала он ее спел. Вернее, Его Божественные темы были спеты ангелами-айнурами. У каждого Айнура была своя тема — один пел тему воды, другой — тему воздуха, третий — тему земли и т.п. Айнуры радовались, когда их голоса сливались в общую гармонию, и Бог (Иллюватар) показал им в чудесном видении все, что они спели, как бы материализовав Музыку в веществе.

Но один Айнур, Мелькор, который был красивее всех, могущественнее всех и обладал самым красивым голосом, решил спеть свою тему громче. Он стал заглушать голоса других Айнуров, и началась какофония. Айнуры пытались его урезонить, но все бесполезно. Мелькор решил, что его тема главная. Так началось разрушение гармонии, и мир опустился во мрак, начался распад.

Как развивались события, рассказывать не буду. Скажу только, что в этом мифе показано состояние нашего мира и причины этого состояния. Наши голоса не сливаются, потому что каждый хочет петь громче. Его тема – главная. В Троице же мы видит обратную динамику. О Святом Духе сказано (Ин. 16:13): «Ибо не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит». О Сыне: «Меня прославляет Отец Мой». Об Отце (Ин. 5:19): «Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего: ибо, что творит Он, то и Сын творит также».

Святой Дух говорит лишь то, что слышит от Отца. Сын творит лишь то, что видит в Отце. Отец прославляет Сына. Каждое Лицо – выделяет и подчеркивает Другого. Образуется как бы круговорот любви. Только услышав голос другого, ты обретаешь свой собственный. Иначе – ты создаешь какофонию. Твоего голоса не существует отдельно от других. Все голоса поют Божественные темы, но слава их открывается только в подлинной полифонии. Услышав другого и выделив его голос, ты НАЧАЛ говорить.

Начало и исток твоего голоса — момент, когда ты услышал другого. Сдержаться, чтобы не спеть громче, бывает трудно. Но это необходимо, чтобы зазвучала гармония. Темы первозданной Музыки вдруг начнут переплетаться, и на какое-то мгновение перед нами откроется видЕние мира, каким он должен быть. Мы не просто услышим тему воды, мы ее увидим. Мы не просто услышим тему воздуха, огня, земли – мы их увидим как бы воплощенными, чуть ли не осязаемыми. Мы поразимся чуду, которое творит Бог прямо на наших глазах. Когда мы слышим друг друга, Бог начинает показывать нам как бы в видении очертания нового мира, мира гармонии, мира подлинной полифонии.

И знаете, что сделали Айнуры, когда им, спевшим темы первозданной Музыки, позволили увидеть в видении Арду – новый мир, сотворенный Иллюватаром? Они увидели Музыку, расцветшую в материи, и настолько влюбились в эти «воплощенные» Божественные темы, что попросили у Бога разрешения спуститься в этот мир, чтобы продолжать творить его через свою песню. Иллюватар им позволил.

Когда мы по-настоящему услышим друг друга, перед нами как бы в видении откроется новый мир, и нам страшно захочется в него спуститься, а точнее – в него подняться. И Бог позволит. А пока – имеющий уши, да слышит.

Поделиться

И тогда откроется дверь

«Сын мой! словам моим внимай, и к речам моим приклони ухо твое; да не отходят они от глаз твоих» (Прит. 4:20-21).

Задумался, почему, собственно, от глаз. От ушей, от уст – еще понятно. Но от глаз? Если подумать, то все эти «речи» в книге Притч это не дискурсы на пять страниц, а, скорее, загадки, гадания из древности, своего рода коаны. Притчи – это две-три фразы, создающие в воображении яркий чувственный образ.

Взять хотя бы одну из самых коротких притч Иисуса: «Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф. 13:45).

Интересно то, что эту притчу можно «истолковать», как мы это чаще всего делаем, но можно ее и «увидеть» – глазами опыта. Внутренним зрением. Потому что именно такова природа притчи, мифа. Притча или миф – это нечто, обращенное к опыту человеку, и правильно ее понять можно только через узнавание ее в своем опыте.

К.С. Льюис в предисловии к «Фантастесу» Джорджа Макдональда дает такое определение мифа (не дословно): «Это история, которую знают все, даже если они ее никогда не слышали». Я никогда не читал историй о купце, который продал все, чтобы купить поле с драгоценной жемчужиной, но я знаю на своем опыте, что значит встретить на пути что-то драгоценное, ради чего хочется отдать все.

Читать далее И тогда откроется дверь

Поделиться