Tag Archives: Poetry

Гимн черному коршуну

чёрный коршун

Тихо плывешь по небу, недвижны широкие крылья,
голову низко склонил ты, с высот взираешь на землю.
Ввысь поднимаясь с потоком, словно застыл в вышине ты,
круг описал и, вернувшись, вновь заскользил в синеве,
тихо верша свое дело.
Чем же ты занят великим, что так прикован я взором?
Манишь меня оторваться, мыслями взмыть за тобой,
тихо вершить свое дело,
крылья расправив, отдаться вольным и теплым потокам,
к солнцу струящимся ввысь.
Что совершаешь вседневно, невозмутимо, неспешно,
ровно и плавно вперивши с неба внимательный взгляд?
Остро глядят твои очи, с ветром дозором ль обходишь
ты беспокойную землю, что-то колдуя над ней?
Может игрой ты увлекся, с ветром летучим взмывая
ввысь, и вновь падая книзу, чтобы опять воспарить?
Знаешь: паденье лишь значит, что восходящим потоком
снова взлетишь ты к высотам, где обитает твой дух.
Кто-то ученый мне скажет: это всего лишь инстинкты,
ищет голодная птица себе и птенцам еды;
тихий полет с облаками – это врожденные птичьи
естественные повадки, только лишь и всего.
Ну а ловление потоков и немаханье крылами
суть лишь способность пернатых оного образца
использовать плавные струи естественных испарений.
Может и так, я подумал, только повадки пернатых
так уж задуманы умно, чтобы казалися мне
коршуновы инстинкты тонким души пареньем,
коршуновы повадки – ровным и твердым стояньем
в верхнем несуетном море и забываньем земного,
чтобы с небес обозреть мне острым и правильным взором
все кривизны и разломы,
чтобы воздушным потоком вновь к небесам воспарить.
Пусть же витает коршун – птенцам добывая добычу,
инстинктам во всем повинуясь, крича, как пернатым пристало:
он не подумает даже, что люди, смотрящие в небо,
видят его вершащим совсем иной ритуал.
А что если мы, люди, смеясь или улыбаясь,
резво катаясь на лыжах или готовя обед,
иль изучая звезды, иль забивая гвозди,
иль барабаня, играя, иль тихо сидя у окна,
тихо кому-то прошепчем голосом верным, нездешним
что-то, о чем и в помине нет у нас в мыслях сказать?
Что-то о чем вещает Дух быстрокрылый и теплый,
что жаждет воздушным потоком души похитить с земли?
Жаждет сказать в нас нечто, что сами сказать мы не в силах,
но очень хотим услышать, не раз и не два и не три.

Поделиться

Почему работает реклама

Недавно рассуждали с Джоуи и Мишель Уомбл о природе слова, и я вспомнил одно интересное обстоятельство.

У меня в детстве на стене висела карта мира. Большая, лощеная. Помню, с каким замиранием сердца я рассматривал дальние страны – Перу, Новая Зеландия, Канарские острова. Воображение рисовало что-то невероятно совершенное, идеально другое.

карта

Хотелось поехать туда, где нас нет. Карта таила в себе больше, чем географию, она таила надежду. Откуда же эта надежда? Она, конечно, не сводима к карте. То же самое делает наше воображение с книгами, рассказами, фильмами. Оно как бы дорисовывает то, что хочет видеть, хотя нет никаких оснований думать, что это что-то существует.

Сознание жаждет совершенного образа. Оно достраивает в воображении мысленную картину некоего желанного идеала. Конечно, когда приезжаешь в эти самые точки мира, удивляешься, что там ничего такого нет. В Италии над головой то же самое небо. Те же самые люди. То же самое несовершенство.

Откуда же в нашем сознании эта странная черта – желание увидеть то, чего как бы нет?

Мы живем в осколочном мире. Когда-то он был един, но произошла катастрофа, и он раскололся. Мир разлетелся на кусочки, языки смешались, и даже континенты разъехались. Когда мы слышим какие-то слова, мы не можем услышать все, что, по идее, эти слова должны доносить. Слово тоже раздроблено. Значение дискретно. Мы слышим только отзвуки истинного смысла.

Но в сознании человека живет память о совершенстве. Слыша отзвук истинного смысла, мы достраиваем в голове картину, сравнимую с идеалом. Глядя на карту, мы воображаем истинное отечество. Оно где-то там. Далеко. Его надо искать. И мы его найдем.

Реальность безжалостна. Она рушит наши радужные представления. Созданные нами детские мифы рушатся, соприкасаясь с шокирующей правдой о мире. Все несовершенно, все разрушено. Все не так.

Но сознание неумолимо. Оно не оставляет своей жажды совершенства. Именно поэтому работает реклама. Стоит нам услышать новое обещание совершенства, как нам ум тут же рисует идеальный образ того, что мы получим. Вся реклама стоит на том, что в сердце человека жива память о совершенном мире. Нам его предлагают снова и снова, и мы не в силах отказать.

Нет ни одного человека на свете, который не помнил бы рая, которого он никогда не видел. Поэтому человек и творит мифы – истории, в которых сознание находит то самое совершенство, без которого не может жить. Поэтому, глядя на карту мира, мы видим не голодающие страны Африки, не пятна нефти на Мексиканском заливе, не мир, разделенный стеной непонимания, а далекое отечество, в котором все по-другому.

Гуденье улицы

Гуденье улицы мне фоновым режимом 
вселяло философию движенья,
мельканья взглядов, лишь по мне скользнувших
и тут же устремляющихся к цели –
хотя, быть может, цель едва ли стоит
того, чтобы так резво к ней стремиться –
и слух отвлекся, гулом оглушенный,
придавленный идеями прогресса,
что так шумят вокруг, и нас к успеху
столь часто и настойчиво толкают –
контуженный слегка назойливым внушеньем
рекламного оракула, что снова
нам полноту блаженства обещает
и оглашает улицы реченьем
пророчества о дольнем, достижимом
и ощутимом счастья приближении.
Вдруг улица исчезла с поворотом,
и тот гудящий дух, во мне вещавший,
вдруг вместе с ней исчез почти мгновенно,
как будто испугавшись близкой встречи
с тем, с чем встречаться он совсем не в силах.
И обратился в бегство, пораженный
крылом мелькнувшей резво яркой птицы,
которая в веселии чудесном
повергла в трепет щебетаньем звонким
навеянное мне оцепененье,
и вмиг меня ввела через ворота
в иное царство – царство тихой сказки.
А та спустилась тихо и нешумно,
присутствием нездешним умиляя,
и ласково веля остановиться,
услышать слухом, что дарован свыше,
пророчество, рассказанное в красках
и звуках леса, неотравленного шумом
и праздным гвалтом лающих компаний.
Явился мне в березовых узорах
и в ласке ветра, в желтизне цветов
и в шелестеньи трав и в хвойных ароматах,
разбавленных небес лазурью, Светов
несотворенных сказочный Фавор.
В прохладе сени хвойной, в тишине волшебной,
ступая ровно, мягко, шелестя травой,
и весело играя светотенью на полотне стволов, ветвей и листьев,
и, выводя в пространстве изумленном крылами бабочки и высотою крон,
качающихся где-то в поднебесье,
какое-то присутствие явилось.
Взглянуло мне в глаза и робко задрожало
виденье дня иного, выжидая,
не будет ли вдруг здесь какой помехи,
иль диссонанса с музыкой неслышной,
но ощутимо в воздухе висящей.
Застенчиво, стеснительно, стыдливо,
как будто бы боясь дурного глаза,
ехидства, небрежения иль спешки,
оно проплыло мимо, изливая
небесных сладостей бездонные глубины
на мир чрез плоть и кровь того, что видно,
воспользовавшись словно одеяньем
для духа бестелесного – ветвями,
полянами, жуками и цветами,
а также паутинами, травой и комарами,
безлюдным одиночеством момента
и отдаленностью земного шума –
все для того, чтоб тихо облачившись
в телесный облик, нам явить все то,
что глаз земной увы совсем не видит,
но дух, коснувшись, чувством понимает
иного царства сладостную речь.
Он видит, что царит нам всем твореньем
и робким повелением рождает в послушных тварях
Дух любви певучий хвалебный гимн –
в нем узнаёт душа
родных селений ласковые песни,
надежд забытых в горе и напастях простую весть
о том, что очень скоро
все будет хорошо, и непременно
надежд несбыточных чертог воздвигнут будет
из вековых руин скорбей и горя,
и грезы, что не смели даже в мыслях мы созерцать
из опасенья яви суровой и безжалостной –
те грезы вдруг станут перед нами,
и зальемся слезами умиленья,
и, не веря своим глазам,
потом тихонько скажем:
я знал душой, что так оно и будет. 

Поделиться