Сказки с потолка

Время

Жило-было время. И всем всегда его не хватало. Все старались за ним угнаться, а поймав, старались его не упустить. Время же убегало, как только могло. Оно бежало и бежало – так, чтобы за ним невозможно было угнаться. Шутка ли – стоит кому-то  тебя поймать, как из тебя тут же выжмут максимум. Кому понравится, чтобы из него выжимали максимум? Это же больно. Вот, к примеру, какой-нибудь бизнесмен ухватит момент и начнёт извлекать из него максимум. Извлечёт, обрадуется. Польза налицо, а время-то выброшено на помойку.

Встанет время с помойки, отряхнётся и идет дальше – от людей бегать. «Что же они за мной гоняются, – думало оно, – чего им от меня надо? Подошли бы по-человечески, поговорили, я бы им такое показало».

«Время – это ценный ресурс, – услышало оно как-то раз на семинарах по тайм-менеджементу, – но оно ограничено».

«Что? – поразилось время, – это я-то ограничено? Сами вы ограниченные». Обиделось время и стало уже не убегать, а улетать от людей.

«Эх, как летит время, – вздыхали люди, – ничегошеньки не успеваем». И тогда стали люди время выкраивать. «Аааа, – кричало время, – когда его кроили и урезали, – не убивайте меня!»

Но люди так нещадно резали и кромсали время, что стало оно умирать. «Что же это такое? – думали люди, оглядываясь назад на прожитые годы, – неужто мы безвозвратно теряем время?»

И вот лежит время, загубленное, потерянное, выброшенное, изрезанное на кусочки, выжатое как лимон – и умирает. А рядом с ним лежит и умирает тот самый бизнесмен, который все это над ним проделал.

–  Эх, – вздохнул бизнесмен, – времени-то почти не осталось. На что мне оставшиеся дни и часы? Ничего уже делать не могу. Как убить время?

– Не убивай меня, – тихо попросило время.
– Кто это, кто говорит? – вздрогнул бизнесмен.
– Это я, время. Не убивай меня, не выжимай из меня пользу, не выкраивай минутки – просто побудь со мной.

Удивился бизнесмен такому предложению, но почему-то решил послушать время. В конце концов, его ведь осталось не так много. Поначалу он просто лежал и все смотрел на время,  думая: «Ах, как же его осталось мало» и: «Как же долго тянутся  часы».

– Не смотри на меня, – сказало вдруг время. – Кто смотрит на время, тот его теряет.
– А куда же мне смотреть? – удивился бизнесмен, отводя взгляд от часов.
– Смотри на то, что я тебе покажу.

Так прошел день, другой. Время ничего ему не показывало, и как же трудно было бизнесмену забыть о времени! А тут еще и внучка прибежала: «Деда, сделай мне бумажного лебедя!» Хотел было бизнесмен буркнуть: «Потом, сейчас времени нет», но, посмотрев на остаток времени, взял да и отдал его внучке. И времени у него не осталось. Но зато они так разыгрались в бумажных лебедей, что бизнесмен совершенно забыл о времени. И в этот момент кто-то легонько тронул его по плечу. Бизнесмен оглянулся, но никого не увидел.

– Кто это? – удивился он.
– Это я, время.
– Но я тебя не вижу, тебя нет, – с улыбкой заметил бизнесмен.
– Я есть, только зовут меня иначе. Имя мне – Вечность.

 

Жила-была звезда

Жила-была на небе звезда по имени Малютка. Малюткой звали ее потому, что она была белым карликом – горячей, но небольшой звездой. И была у Малютки подруга, желтая звезда, которая была старше и побольше ее размером. Они жили рядом на небе и частенько болтали друг с другом.

Как-то раз пришла Малютка в гости к соседке.
– Привет, подруга, – крикнула она еще издалека, – ты сегодня вся светишься! А как сияет Млечный путь, не то, что наше захолустное созвездие. Послушай, я вчера подумала, почему бы нам с тобой не отправиться в путешествие. Вселенная такая большая, а мы с тобой прилипли к одному месту, да все вертимся, как ненормальные. Недавно пролетали мимо две кометы, так они мне такого порассказали, что я рот раскрыла от удивления.

– Я бы рада, – с улыбкой ответила желтая подруга, – да не могу. Ты же знаешь, вокруг меня вращается планета. Она очень маленькая, никто кроме меня ее не замечает, но мне она нравится. На ней ничего нет, кроме цветов, но если я улечу, то не смогу им светить и они погибнут.

– Из-за них ты света белого не видишь, – недовольно пробурчала Малютка. – Нет, меня всегда притягивало все большое, огромное. Видишь вон ту звезду. Это красный гигант. У меня просто дух захватывает, когда я на него смотрю. Он такой огромный, и весь сияет.
– Все гиганты сияют, – заметила желтая звезда, – но они почти не дают тепла. Вокруг них мало жизни.

– Зато как они притягательны! Никто не может пролететь мимо, чтобы не почувствовать на себе хоть на секунду их притяжение. Я хочу увидеть, как велик этот мир, повращаться вокруг гигантов, почувствовать, как у меня захватывает дух от вселенских просторов. Тебе хорошо, ты не карликовая звезда, а у меня что за размеры? Кометам на смех.

– Зато ты излучаешь много тепла, гораздо больше, чем красные гиганты.
Малютка задумалась на минуту, но потом тихо ответила:
– Что проку от этого тепла, если тебя никто не замечает… Решено, я отправляюсь в галактику №435794. Там живет моя бабушка. Я просто уверена, что где-то меня ждет настоящая жизнь. По крайней мере, здесь нет ничего, кроме бесконечной беготни вокруг центра галактики, которого к тому же не видно.

И она отправилась в путь. Взглянув напоследок на соседние звезды, она на мгновение почувствовала на себе их притяжение. Они как будто тянули ее назад, светя ей вослед грустными лучами. Но она сделала решительный рывок и, вырвавшись из их цепких объятий, плавно заскользила по темным просторам неба.

– Ах как хорошо, какая свобода… Я никогда раньше не сходила с орбиты, а здесь так свободно, так плавно двигаться, и все время открываются новые виды. Вот – Водолей, а теперь видны Близнецы, а что это так сверкает? Да ведь Альфа Центавра! Никто из нашей галактики не видел ее так близко! Подойду поближе, – подумала она, и скоро вошла в зону гравитации яркой звездной системы.

– Здравствуйте, – крикнула она по привычке издалека, но ее крик, отразившись от гигантов, рассыпался в безбрежном океане тьмы, в которой тихо и величественно плыли три звездных диска.
– Я не могла пролететь мимо, вы так притягательны, – начала Малютка, но никто ей не ответил. Ригель, Бунгула и Толиман были заняты самими собой и не слышали ровным счетом ничего.

– Они тебя не заметят, – вдруг раздался чей-то голос совсем рядом. – К ним часто притягивает малышей, вроде тебя, но большие звезды слишком заняты, чтобы отвечать. Я – Проксима, красный карлик, я живу с ними и знаю про них все.
– Привет, Проксима, а чем же они заняты?

– Альфа Центавра самая наблюдаемая звездная система во Вселенной. На нее направлено огромное количество телескопов. Люди смотрят на звезды, любуются ими вот уже много веков. Это – настоящие звезды. О них пишут книги, снимают фильмы, слагают легенды. При такой жизни, стоит хоть на секунду отвлечься, и про тебя забудут; внимание людей переключится на что-то другое. Вон сколько на небе претендентов!

– А как же ты, – поинтересовалась Малютка, – на тебя тоже смотрят?
– Я слишком мал. Мое неяркое свечение сливается со светом остальных звезд, и меня не принято называть по имени; для них я просто часть Альфа Центавры.
– Но я думала, что здесь так интересно, когда смотрела на вашу систему из дома. Как же ты живешь, если тебя не замечают?

– С Земли меня видно только в самую темную ночь, но однажды я слышал от пролетавшей мимо кометы, что на Земле было пророчество, что у одного человека потомков будет как звезд на небе. Я знаю его, потому что я был в небе в ту самую ночь, когда он долго смотрел на звезды. С тех пор этот человек часто смотрел на меня, и я, чтобы подать ему знак, время от времени излучал вспышки, чтобы он мог меня лучше разглядеть. Когда он видел меня, он как будто веселел, мой вид почему-то его вдохновлял. Я до сих пор время от времени излучаю вспышки – вдруг мой вид снова кого-то вдохновит?

– А если нет? – задумчиво протянула Малютка. – Так и будешь вспыхивать всю жизнь, пока не угаснешь?
– Все мы или взорвемся, или угаснем, – ответил Проксима, – но будет ли от этого прок?

***

Попрощавшись с Проксимой, Малютка отправилась дальше бороздить просторы Вселенной и через какое-то время наткнулась на пояс астероидов. Ей пришлось затормозить, так как путь ей преградил плотный поток космических глыб.

– Эй вы, – крикнула она приветственно, – откуда летите, что видели?
–  Мы – остатки взорвавшейся планеты.
– От чего же она взорвалась?
– От злости. Было это давно, но ее злость передалась нам и до сих пор гонит нас по просторам космоса, и мы то и дело сшибаем кого-нибудь на пути.
– А вы не пробовали остановиться?

– Чем дольше держишь в тебе злость, тем сложнее остановиться, – послышалось в ответ.
– Вам нужно в кого-то врезаться, – предложила Малютка, – выплеснуть свою злость, и сразу станет легче.
– Пробовали. Врезались как-то раз в рог Козерога, думали полегчает, а стало только хуже. Козерога это не колышет, а мы разбились на мелкие астероидные кусочки и стали еще злее. А как на нас посмотрела Дева, лучше и не вспоминать.

– Да, дела, – посочувствовала Малютка, – вам бы направить злость в мирное русло.
– Научи, сестрица, как, век тебя не забудем.
– Пока не знаю, но если что, подскажу, – ответила Малютка и, дождавшись просвета между двумя зазевавшимися глыбами, юркнула на другую сторону и продолжила свой путь.

***

– А это еще что такое? – вслух сказала Малютка, пролетая мимо голубой планеты. Прямо на нее летела какая-то железяка жутко покореженного вида.
– Я космический мусор, – ответила железяка.
– Что?

Она не могла поверить своим глазам. Все, что она до сих пор видела в космосе, поражало ее красотой, а это нечто выглядело просто гадко.
– Откуда ты взялось?
– Когда-то я был частью большой летающей железяки, которую сделали вон на той планете. Но со временем я пришел в негодность и от меня избавились. Я летающие останки той железяки. Нас тут много. Земляне время от времени принимают нас за спутники и даже нами восхищаются. Представь себе.

– Я думала восхищаться можно только чем-то красивым.
– Глупости. Если хочешь знать, на Альфу Центавра обращают внимание лишь 0,2 % землян, а о космическом мусоре говорят до 10% землян. И вообще, чаще всего люди восхищаются мусором. Его производят, складируют, покупают, дарят и даже отправляют в космос. Не жизнь, а песня.

– Ты меня совсем не восхищаешь, – отвернулась Малютка.
– Ты еще маленькая; вот вырастешь, узнаешь цену вещей.
– А вообще, если хочешь ощутить адреналин, рекомендую держать курс на Кассиопею, – посоветовал мусор с едкой ухмылкой. Там… а, впрочем, сама увидишь.

***

– Вот бы увидеть что-то по-настоящему грандиозное, величественное, и такое притягательное, чтобы дух захватило, – размышляла звезда, и, вспоминая про адреналин, плыла в сторону Кассиопеи.

– Тебе, наверное, хочется, увидеть меня, – тихо промурлыкал чей-то голос. Малютка остановилась, оглянулась, но никого не увидела.
– Ты кто? – спросила она, озираясь по сторонам.
– Я – самый притягательный во Вселенной объект.
– Но я тебя даже не вижу, – удивилась Малютка.

– Подойди поближе, и ты почувствуешь, как я неотразима и притягательна, – зазвучал бархатный голос.
– Но где я? – спросила Малютка и, сама того не замечая, начала медленно двигаться вперед.

– Ты достигла горизонта событий. Стоит пересечь незримую линию, и время остановится. Здесь останавливается все, и даже время не может покинуть моих берегов, потому что я так притягательна. Ты меня не видишь, потому что излучаемый тобой свет притягивается ко мне так сильно, что не может вернуться и остается со мной навсегда. Я – то, о чем ты мечтала всю жизнь.

Малютка чувствовала, что ее начинает захватывать все больше и больше. И хотя она ничего не видела, она одновременно ощущала любопытство и гнетущее беспокойство. Вдруг она увидела, как чуть поодаль в том же направлении мчится маленькая комета, а за ней на некотором расстоянии летит еще одна комета, побольше.

– Доченька, я догоню тебя, сопротивляйся изо всех сил, не дай ей тебя заглотить, – кричала комета побольше. – Я догоню тебя, и вместе мы вырвемся. Увидев Малютку, мать закричала ей:
– Уходи, пока еще можешь, пока Черная дыра не засосала тебя за горизонт событий!

– Черная дыра! Малютка вся сжалась. Она чувствовала, что уже почти не может себя контролировать, что ее тянет вперед с непреодолимой силой.
– Что же делать? Бедняжка комета. У меня еще есть шанс, а ее дела плохи. Мать ее уже не догонит.

Горловина Черной дыры открывалась, и роковая минута становилась все ближе.
– Что делать?
Вдруг Малютка вспомнила то, что с детства знают все звезды. Если к ее массе добавить массу какого-нибудь спутника, то это может вызвать взрыв – она взорвется и взрывной волной выбросит комету за пределы притяжения. Но чью же массу прибавить? Вокруг никого.

– Эй! – закричала она. Кто-нибудь! Срочно нужна лишняя масса!
Вдруг вдалеке что-то мелькнуло, и показались знакомые полосы астероидных потоков.
– Это астероиды! – обрадовалась Малютка. Они меня услышали! – Скорей, друзья, сюда!
– Возьми нашу массу, – крикнули они, – ты права, энергию нужно использовать в мирных целях.

В следующую минуту к ней подлетело несколько каменных глыб. Малютка заключила их в свои горячие объятия и почувствовала, как тепло разносится по ней огненными потоками. Через мгновение космос озарился грандиозным взрывом…

***

– Что это? Что со мной происходит? Малютка не могла понять, но чувствовала, что ее подхватили какие-то космические ветры и потащили за собой, взбивая клубы звездного вещества. Ей показалось, что она превращается в облако, что облако это кружится, вращается, как юла, под действием какой-то неведомой силы. И вот уже ветер собрал звездную пыль в единое целое и начал вылепливать какие-то формы.

– Ой, щекотно, – хихикнула Малютка, – но труженик-ветер ничего не ответил, уверенно продолжая свое дело.
Малютка тихо плыла по звездному океану. Казалось, время остановилось. Над ней раскинулся сверкающий полог Млечного пути, слева помахала рукой туманность Ориона, а Проксима озарился серией вспышек, когда увидел проплывавшее мимо него облако светящейся пыли.

– Малютка, неужели это ты? – раздался вдруг чей-то знакомый голос. Малютка оглянулась и обомлела. Перед ней была ее лучшая подруга, желтая звезда.
– Да, это я, но что со мной?

– Ты взорвалась. Это редко бывает с белыми карликами, но ты – исключение. Теперь ты превратилась в новую планету, и космический ветер принес тебя в зону моего притяжения. Ты стала моим спутником, и теперь будешь вращаться вокруг меня. Не возражаешь?

– Ах как я рада тебя видеть, подружка! – воскликнула Малютка, и они крепко обнялись. У меня такое чувство, что я вернулась домой. Но будет ли от меня прок?

– Не знаю, – улыбнулась желтая звезда, – но мне все равно. Смотри.
Малютка посмотрела на свою поверхность и не поверила глазам. В теплом свете желтой звезды вся ее поверхность покрылась пестрым ковром из ярких пахучих цветов.
– Мне все равно, есть ли от тебя прок. Ты мне просто нравишься.

 

Магнитное поле чудес

Жило-было магнитное поле. И было оно невидимое. Замечали его только тогда, когда оно занималось своим любимым делом – отталкивало или притягивало предметы. Оно-то знало, какие предметы должны быть вместе, а какие нельзя даже подпускать друг к другу. Но людям это было удивительно.

«Что это? – тыкали они пальцем в пустое пространство. – Почему одни предметы притягиваются, а другие – отталкиваются? Между ними что-то есть?
«Конечно есть, – думало магнитное поле, – это я».

Но людям этого было мало. Они изучали магнитное поле, объясняли его и ставили на службу человечеству. Но, сколько они ни бились, они так и не поняли, почему одни предметы притягиваются, а другие отталкиваются. Магнитное поле ликовало – ему не нравилось, когда его объясняют.

Ему нравилось быть загадкой, дарить удивление и восторг. Когда мальчишки водили магнитами по парте, одним сверху, а другим снизу, оно сцепляло магниты своими объятьями, и весело смеялось, глядя, как округляются у мальчишек глаза. Оно чувствовало, что притягивает не только магниты, но и мальчишек, и, честно сказать, это ему нравилось даже больше.

Невидимое, необъяснимое, магнитное поле продолжало притягивать к себе умы людей. Те же непременно хотели знать, как оно устроено. «Зачем им это, – недоумевало поле, – разве я приношу им мало радости и пользы? Или они думают, что, разложив всё по полочкам, они станут счастливее?»

«В мире уже не осталось загадок», – как-то раз услышало оно по радио ужасную новость. «Как же так? – заволновалось магнитное поле, – а как же я? Я хочу быть загадкой!»

– Как бы ни так, – ответила гроза, вспыхнув снопом возмущённых молний, – когда-то и я была для них загадкой. Но они меня объяснили. Теперь уже никто не смотрит на грозовое небо как на чудо. Меня можно воспроизвести в лабораторных условиях. Обо мне написаны научные работы, а в последнее время меня даже предсказывают. Но я все равно своевольничаю, – крякнула она с ухмылкой, – вопреки прогнозам. Правда в отместку они утверждают, что мои причуды подчиняются закону больших чисел. Беззаконие какое-то. Я никому не подчиняюсь.

«Что же такое творится, – думало магнитное поле, – если я перестану быть загадкой, я никому не смогу принести радость». От этой мысли ему становилось не по себе – оно-то знало, что создано, чтобы дарить радость. Радио же не переставало преподносить ему «сюрпризы». Оно упорно утверждало, что недалёк тот день, когда в мире не останется ничего непознанного.

Мрачнело магнитное поле. С надеждой вглядывалось оно в глаза школьников, желая увидеть в них всё тот же трепет и удивление. Но вот однажды вошла в класс учительница физики и, увидев играющих в магниты мальчишек, строго сказала.

– А ну-ка уберите свои детские игры. Что, магнитов не видели?
– А почему они притягиваются? – спросил один мальчишка посмелее.
– Сейчас двойку поставлю, – пригрозила учительница, – не знаешь, что это просто магнитное поле? К доске.

Мальчик поплёлся к доске и пересказал материал о магнитном поле. Магнитное поле разволновалось: «Неправда! Я не такое. Я не просто поле! Вы меня не знаете!» Но никто его не услышал. Да и можно ли услышать магнитное поле? Разумеется, нет. Разве что престарелые граждане северного полушария, отметив у себя некоторую ломоту в суставах, подумали: «Магнитные бури, наверное».

В душе магнитного поля бушевала буря. И не удивительно: кому понравится, когда в него тыкают пальцем и говорят: «Знаем мы тебя, ничего особенного в тебе нет»? Грустно и тоскливо дрожало в тот день северное сияние.

Чтобы немного развеяться и отвлечься от мрачных мыслей, магнитное поле принялось бездумно притягивать шурупы к намагниченной отвёртке в руках у какого-то человека, который что-то мастерил.

– Папа, – спросил сидевший рядом мальчик, – почему отвёртка притягивает? – У мальчика  тоже была в руках отвёртка, и он, поднося её к шурупам, наслаждался «рыбной ловлей».

– Ты не поймешь, – промямлил отец, держа во рту пару шурупов.
– Пойму, объясни.
– Ну, хорошо. Это магнитное поле.
– А что это такое?
– Магнитное поле…гм…это…магнитное поле, – почесал голову отец.
– Как это?
– Оно просто есть, понимаешь?

– Нет, а ты?
– Понимаю, но как тебе объяснить?
– А учёные понимают?
– Конечно.
– Ну, и что они говорят?
Отец вздохнул. – Что это искривление пространства-времени, – сдался он.

– Понял?
– Нет, а ты?
– Вообще-то, до конца этого никто не понимает, – подытожил отец, вкручивая очередной шуруп. Мальчик нацелился отвёрткой на ещё один шуруп, а когда тот тихо пополз, восхищённо воскликнул:

– Магнитное поле – просто чудо. – И продолжил свою игру.
«Я – чудо!!! – магнитное поле не могло поверить своим ушам. Оно пришло в такое возбуждение, что у метеорологов зашкалило все магнитометры, а за окном задрожало, заплясало и заискрилось невероятное северное сияние, какого люди ещё не видели.

– Что это? – поразились они, выглянув на улицу, – что за явление? Магнитные бури на фоне Солнечной активности? – И только мальчик знал, что происходит на самом деле:

– Чудо! – закричал он и весело подбежал к рождественской ёлке, которую отец водрузил на только что сколоченную деревянную подставку. Посмотрев в горящие глаза сына, отец рассмеялся:
– Пожалуй, – сказал он и зажёг на ёлке огоньки.

 

Прозрачный небоскрёб

В одном городе был прозрачный небоскрёб. И был он такой изящный, стройный и какой-то даже полуреальный, так что нельзя было сказать, существует ли он на самом деле или это только мираж. Стоял он на самой окраине города и одиноко возвышался над городскими постройками.

Людям, смотрящим на небоскрёб, казалось, что они смотрят на сон. Но сон этот был очень притягательным, и многим казалось, что к небоскрёбу можно подойти, прикоснуться и даже зайти внутрь. Но никто никогда к нему не подходил! Все видели его устремлённые к небу очертания, но никому и в голову не приходило подойти к нему близко.

«Зачем, – думали люди, – он такой прозрачный, такой призрачный, что того и гляди растворится в воздухе. А вдруг мы тоже растворимся, если окажемся внутри?»

Более того, иногда казалось, что небоскрёб уже наполовину растворился, и как бы вообще ни на чем не стоит, а его вершина вообще терялась где-то в облаках.
«М-да, – думали люди, – эдак от него скоро вообще ничего не останется. Проснёмся однажды утром, а его и нет вообще, – развеяло ветром. Разве можно так строить? Никакой основательности».

И действительно, с каждым днем небоскрёб становился всё прозрачней. Глянешь, бывало, в его сторону и видишь только устремлённые ввысь вертикали, а основания и вершины уже не видно, как будто сами линии тоже стали прозрачными и лишь угадывались слегка.

Но чем более прозрачным становился небоскрёб, тем всё больше людям чего-то не хватало. Чем более зыбким и нереальным он казался, тем с большей тоской вглядывались они в его очертания. «Что-то в нём, конечно, есть, – думали они, спеша по своим делам, – неужели завтра совсем рассеется? Хотя, в общем-то, сколько можно витать в облаках», – вздыхали они и переводили взгляд на более осязаемые предметы.

И вот однажды приехал в этот город один человек навестить своих давних друзей. Те первым делом повели его на экскурсию по городу, и первое, что он увидел, был прозрачный небоскрёб. Он был так поражён его видом, что остановился и долго не мог сдвинуться с места!

– Что это? – спросил он.
– Где? А это… Это прозрачный небоскрёб. Стоит тут с незапамятных времен, – ответила его спутница и пошла дальше. – Пойдём, лучше я покажу тебе старинную улицу.

Но приезжий не мог оторвать глаз от небоскрёба. Он развернулся и пошёл прямо к нему.
– Ты куда? – окликнула его спутница.
– Хочу на него посмотреть, – ответил он, – вернусь к ужину.
– Да ты что, – засмеялась она, – это же мираж, туда никто не ходит. Он ненастоящий, это просто кажется. Да и рассеется он с минуты на минуту.

Но гостя уже было не остановить. Он прямой дорогой шёл в направлении небоскрёба. А тот, казалось, звал и манил его своими призрачными очертаниями. Прохожие с удивлением оглядывались, когда видели, куда направляется этот странный человек, и пожимали плечами. «Безумец, – думали они. – Конечно, все любят смотреть на небоскрёб, это городская достопримечательность, но зачем же туда ходить? Есть вещи, на которые можно только смотреть, да и то изредка».

Гость, однако, продвигался квартал за кварталом, и вдруг заметил, что странный небоскрёб начал обретать всё более чёткие очертания. С каждым шагом здание как будто становилось плотнее, реальнее, чётче. И вот уже проявились нижние этажи, уже можно было ясно разглядеть крышу. Ещё несколько шагов, и он увидел, что стены вовсе не прозрачны, а сделаны из вполне реального бетона и стекла. Подняв глаза, он увидел окна, в них свет и каких-то людей. Один человек стоял у окна и приветственно махал ему рукой.

И вот, наконец, он оказался прямо у входа в высоченное здание, подпиравшее крышей небеса. Он восторженно задрал голову и понял, что таких небоскрёбов в жизни не видовал. Оглянувшись на лежавший вокруг город, он оторопел от неожиданности: город, по которому он только что шёл, сделался прозрачным, зыбким, как бы едва намеченным нечёткими карандашными линиями. Мимо проплывали прозрачные люди, а некоторые проскальзывали прямо сквозь него, и почему-то от этого ему становилось щекотно.

«Как же так? – пораженно подумал он, – почему всё вокруг стало прозрачным?»
В этот момент стеклянные двери небоскрёба разъехались, и он увидел залитый светом холл и несколько лифтов. Рядом стояло несколько человек, видимо, ожидая прихода лифта. Все они с тихой улыбкой смотрели на него, и он почувствовал, что роднее лиц никогда не видел. Один мальчуган, стоявший рядом с папой, крикнул:

– Смотри-ка, этот не прозрачный.
– Да, этот настоящий, – подтвердил отец.

Человек удивлённо осмотрел себя с ног до головы, с облегчением вздохнул и вошёл в здание. Вокруг него были вполне настоящие люди. Он потрогал пол, стены – они были, как и полагается, твёрдыми.

Вдруг перед ним вырос высокий седовласый старик, державший в одной руке чашку кофе, а в другой – томик шекспировских сонетов. Выглядел он так приветливо, что гость тут же захотел задать ему вопрос.

– Простите, – обратился он к старику, – я нездешний, скажите, почему у вас снаружи всё кажется прозрачным, а здесь всё плотное? Что это за чудо техники?

– Никакого чуда, – ответил старик, весело помахав томиком сонетов, причём точно таким же, какой лежал в кармане у гостя. – Небоскрёб прозрачен только для прозрачных людей. Прозрачные никогда не замечают ничего настоящего. Всё настоящее им кажется нереальным. Они живут в прозрачном городе, делают прозрачные дела, ходят по прозрачным улицам, говорят с прозрачными людьми.

И им кажется, что ничего настоящего не существует, что это сон, выдумка, лёгкое видение над горизонтом, которое скоро развеется по ветру. Впрочем, так оно и будет. Однажды утром они проснутся и не увидят небоскрёба.

– Как? – воскликнул гость, – неужели он рассеется?
– Нет, он не рассеется, – ответил старик, – рассеются они. Прилетит озорной ветер и развеет всё призрачное как пыль, а им будет казаться, что их мир навсегда наполнился тоской, и вокруг не осталось ничего, на чем можно было бы остановить взгляд.

– Но у меня там друзья, – задумчиво сказал гость.
Старик немного помолчал, а потом, глядя ему прямо в глаза, ответил:
– Что-то настоящее всегда должно висеть на горизонте. Мы поднимаем взгляд и видим его подобно прозрачному небоскрёбу где-то на окраине города, и на какое-то мгновение нам становится не по себе. Только увидев что-то настоящее, мы понимаем, что жили призрачно.

Пусть твои зыбкие очертания станут перед их глазами несбыточным сном, и тогда твой устремлённый к небу силуэт вселит в них неодолимое желание подойти к тебе поближе. И они подойдут, возденут голову к небу, где высоко в облаках теряются твои черты и поразятся новому небоскрёбу. Они увидят, что ты – настоящий, а мир за их плечами прозрачный. А потом перед ними распахнется дверь, и возникнет кто-то, призывно машущий им рукой и зовущий туда, где всё реально.

В этот момент здание слегка тряхнуло, а через несколько мгновений началось мерное покачивание из стороны в сторону.
– Что это? – встревоженно спросил гость.
– Это ветер, – тихо ответил старик, – нам пора.

Гость подбежал к окну и отпрянул от неожиданности – здание оторвалось от земли и начало медленно подниматься на воздух. На какое-то мгновение в глазах его мелькнула радость, но потом он перевёл взгляд на старика, который стоял в середине большого холла с чашкой кофе в руке и пристально смотрел ему в глаза. «Быстрее, – говорил ему этот взгляд, – а то будет поздно».

Гость всё понял. Он рванулся с места и бросился к входной двери. Двери тихо разъехались, и он, поколебавшись ещё мгновение на пороге, выпрыгнул из плывущего над землёй здания прямо посреди города.

***
– Что с тобой, сынок, – проговорил чей-то голос над его головой. Он лежал на спине на тротуаре, а над ним склонилась какая-то старушка.
– Ничего страшного, – прокряхтел гость, поднимаясь с земли и отряхивая от снега пальто, – я немного упал.

Та взглянула на него как-то недоверчиво и сказала:
– Я вообще-то не об этом. Ты весь какой-то прозрачный. Давно не ел?
Гость поднял на неё удивлённый взгляд, и лицо его вдруг озарилось улыбкой, глаза заблестели, и он воскликнул:

– Прозрачный?! Ура-а-а-а! Всё, иду есть! Меня как раз ждут к ужину.
Он заключил старушку в крепкие объятья и от всей души расцеловал. Потом развернулся и вприпрыжку побежал вдоль домов и кварталов, весело напевая какой-то мотив. А старушка так и осталась стоять посреди улицы, обомлев от неожиданности и восторга.

– Ну вот, – проговорила она, опираясь на клюку, – теперь и к соседке идти ругаться не хочется. А ведь в третий раз затопила меня, злодейка. Странный молодой человек. И прозрачный до ужаса, совсем как наш небоскрёб.

Она поправила шарф, переложила в другую руку клюку, и грустно посмотрела ему вслед. Но на какое-то мгновение морщины лица её разгладились, из глаз ушла тоска, и она тихо проговорила сквозь накатившие слёзы:
– Что-то я совсем видеть плохо стала. Всё вокруг какое-то призрачное.

 

Пара носков

На полке в шкафу жила-была пара носков. И вечно они теряли друг друга. носки
– Где же моя пара, – всё спрашивал один носок, протискиваясь между завалов трусов да маек, – куда она опять запропастилась?

– Вечно его не доищешься, – сетовала его пара, – уже весь дом перевернули.
Вообще-то рядом валялось много таких носков, потерявших пару, и все они грустно смотрели друг на друга, понимая, что никто другой им, конечно, не подойдет. Бывали попытки собрать пару из похожих носков, но они выглядели как-то нелепо друг с другом и скоро понимали, что без своей пары они ничего не стоят.

И вот лежит носок на полке и думает: «Куда же девалась моя пара? Только вчера мы были на короткой ноге. Помню, вечером нас бросили в стиральную машину. Я долго мялся да крутился вокруг неё – всё боялся потерять. А потом как пошла эта пена, глаз и замылился. Больше я её не видел. Но, может быть, она ещё на сушилке. Подожду».

И он подождал, но его пара не явилась ни вечером, ни через неделю. Со временем он привык к обществу таких же одиноких носков, как он. Они лежали грудой в углу полки, потеряв всякий интерес к жизни. Каждый знал, что он, по сути, просто тряпка.

Каждый вечер, когда на полку клали новые свежие вещи, носки без пары тревожно вглядывались во вкусно пахнувшие сорочки, не торчит ли из них хотя бы краешек его пары. Некоторым везло, и тогда счастливчик нередко скатывался без чувств прямо на середину полки, и пару тут же замечали и брали в дело.

Остальные завистливо глядели им вслед и вздыхали.
Но счастливые воссоединения длились недолго. Вернувшись с прогулки и повертевшись в барабане стиральной машины, пары частенько снова распадались, и счастливчик снова оказывался в груде носков-одиночек.

– Может, всему виной стиральная машина? – подумал однажды наш носок. – Или сушилка, с которой мало кто возвращается? Где же, в каком месте я её теряю?
– Вечно вы, носки, места себе найти не можете, – прокряхтела как-то раз старая клетчатая рубашка с полуоборванными пуговицами.

– И то верно, – вздохнул носок. – А что это ты делаешь, – спросил он, увидев, как рубашка методично обматывает свои полуоборванные пуговицы нитками, которые распустились у неё вокруг петель.
– Привязываю к себе то, что всё время норовит оторваться. Они, пуговицы, такие – упустишь и не поймаешь. А что я без пуговиц? Тряпка.

Носок задумался.
– Так вот оно что! – вдруг воскликнул он радостно. – Когда-то и мы с моей парой были связаны нитью, но эту нить оборвали! И теперь нас ничего не связывает. Вот почему мы теряемся. Как же нам снова привязаться друг к другу?

– Ясно как, – бросила рубашка, продолжая обматывать пуговицы бахромой, обильно свисавшей вокруг петель, – ты же весь состоишь из нитей. Надо только, чтобы они не вокруг тебя крутились, а протягивались к другому. Потом эти нити сплетаются в крепкие связи. Чем крепче объятья, тем меньше шансов оторваться друг от друга во время большой стирки.

– А что это за стирка?
– Это особо длинная программа, которую выдержать могут лишь те, кто крепко связан между собой.
Носок попробовал оторвать от себя одну ниточку и поморщился:
– Не очень-то приятно.

– Это поначалу. Как только начнешь, войдешь во вкус. А уж когда возникнет между вами связь, поймешь, что лучше этого ничего и нет на всём белом свете.
И стал наш носок понемногу отдирать от себя ниточки. Сначала одну, потом другую. Встретившись со своей парой, он то и дело протягивал к ней эти ниточки, но нитей было слишком мало, и поначалу они всё время рвались. Но он не оставлял дела. И вот, наконец, вокруг него уже висела пышная бахрома.

Его паре сначала не очень-то нравился его патлатый вид, но уж больно настойчиво протягивал он к ней свои нити, что она решила тоже протянуть к нему свои и через некоторое время они уже так переплелись, что были не разлей вода.

И вода их действительно больше не могла разлить. Когда, наконец, настал час большой стирки, они протянули друг к другу все свои нити, сплелись в тесных объятьях и стиральная машина, сколько ни билась, сколько ни пенилась, только крепче затягивала их многочисленные связи.

Помятые, пообтрёпанные, они, наконец, выбрались с сушилки и довольные хлопнулись на полку в полном изнеможении – бок о бок.
– Эх, старая уже пара, – сказала хозяйка, перебирая носки, – выбросить что ли?
Но, с минуту поколебавшись, она бережно положила их обратно на полку:
– Нет, оставлю. Эти – особенные, они почему-то никогда не теряются.

Мальчик Сёма

Жил да был на свете мальчик Сема, который никогда не мыл уши. И вот однажды говорит ему правое ухо: «Сема, помой меня!»
– Ну ладно, помою, – сказал Сема, – и помыл. Взял мыло, намылил палец и вычистил правое ухо.
– Спасибо, – говорит правое ухо, – я тебе отплачу.
– Как? – удивился Сема.
– Я буду слушать песни звёзд, – ответило ухо.
– Песни чего? – не расслышал Сема.
– Звёзд. Разве не слышишь, как они поют?
– Нет, – ответил Сема.
– Ну вот, теперь услышишь.
И с этой поры стал Сема слышать песни звёзд. И очень ему это понравилось.
Через какое-то время говорит ему левое ухо: «Помой меня, Сема».
– Ну ладно, помою, – сказал Сема, – и помыл.
– Спасибо, – говорит ему левое ухо, – я тебе отплачу.
– Как, и ты?
– Я буду слушать сказки зимы.
Сема хоть и удивился, но стал прислушиваться к шепоту ветра за окном. И вдруг он отчетливо услышал, как пурга рассказывает ему чудесную зимнюю историю.
– Вот здорово! – воскликнул Сема и стал слушать дальше.
Сказок было так много, и звёздных песен тоже, поэтому Сема решил их записать. Чтобы не забыть. Записал одну песню, а люди ему и говорят:
– Как это ты сочинил такую красивую мелодию? – А Сема отвечает:
– Я её не сочинил, я её услышал.
– Где?
– На небе. Слышите, звёзды поют нам свои песни?
– Нет, – отвечали люди, пожав плечами, – не слышим.
Сема не обиделся, а стал записывать свои сказки. Снова удивились люди:
– Откуда ты берешь такие интересные истории?
– Мне рассказала их зимняя пурга.
– А почему она нам ничего не рассказывает?
– Наверное, потому что вы её не слышите. Послушайте.
Люди послушали, пожали плечами, но ничего не ответили.
Сема ничуть не обиделся, а пошёл гулять по лесу.
– Стой, – вдруг сказал ему лес. – Давай дружить.
– Давай, – ответил Сема, – а как?
– Я буду прятать от тебя следы, а ты – искать.
– Хорошо, – обрадовался Сема.
И Сема стал бегать по лесу, искать следы, а лес ему говорил, холодно, тепло или горячо.
– Что это ты делаешь, – спросили его проходившие мимо люди.
– С лесом играю в прятки, – ответил Сема.
– С лесом нельзя играть, тем более в прятки, – сказали ему люди и пошли своей дорогой.
Но Сема ничуть не обиделся. Он–то знал, что стоит только людям помыть уши, как и они сразу начнут слышать и песни звёзд, и сказки волшебницы-зимы, и голос старого леса, который так устал от одиночества и давно хочет поиграть с ними в прятки. Конечно, мыть уши по утрам – лень. Но Сема знал, что чистые уши – это самое главное в жизни, потому что без них не услышать самого главного.

Сказка о весёлом водопроводном кране

Жил да был водопроводный кран, и звали его Смеситель. С утра до вечера он только и делал, что лил воду. Только всё не по делу. То мозги запарит кипяточком, то окатит ледяным душем – для визгу. Так и жил – не тужил. 

Больше всего доставалось, конечно, ванне, которая жила прямо под ним. Ей приходилось терпеть всё, что выливалось из крана. Долго терпела она, но вот как-то раз, поперхнувшись внезапной порцией воды, излившейся из сияющего горлышка, и, откашлявшись с характерным бульканьем, сказала:
– И не устал ты, братец, воду лить? Всё бы тебе хихоньки да хахоньки. Ты ж меня совсем запарил, честное слово. Дело нужно с умом делать.

Ухмыльнулся кран и спросил:
– А что же мне ещё делать, коли я кран? Лить воду только и умею. Но зато сколько пользы! Людям нужна вода, да ещё каждый день. Ты у нас гляди, какая основательная, дык тебя ногами топчут, а ко мне вон руки тянут.

– Да кто ж тебе сказал, что твоё дело – лить воду? – продолжала ванна.
– А что ж ещё? – прыснул кран, – именно лить воду. И чем больше, тем лучше. Эх дали б мне волю, а то житуха – не фонтан… Только войдёшь во вкус, тебе сразу рот затыкают. Не дают вволюшку разгуляться.

– Ничего, как-нибудь разгуляешься, – подытожила ванна и замолкла.
Долго ли коротко ли, а стал наш кран временами посвистывать – вначале немного, а потом всё больше.

– Что это ты, братец, посвистывать начал? – как бы между делом поинтересовалась ванна.
– Яяя? Ссего это ты фзяла, – прошепелявил кран и почему-то перестал лить воду. – И се это ты всё капаес да капаес?
– Это не я капаю, это ты капаешь, – осадила его ванна.

Кран удивлённо оглядел себя и понял, что действительно капает.
– Ух, и сто это со мной, – испугался было он.
– Стареем, – объяснила ванна, – жизнь, знаешь ли, не фонтан.
– Да мало ли сто, ну свисю, ну капаю, мне-то сто…, – пришёл в себя кран. – Кран он на то и кран, стобы капать, да воду лить. И сем больсе, тем луцсе, – весело захохотал он.

Но вот как-то ночью проснулся кран от страшного свиста и смотрит – а из него мощной струей бьёт фонтан, да прямо в потолок.
– Э-ге-гей, – обрадовался кран, – наконес-то сбылась моя месьта, я стал фонтаном! Проснись, подруга, проснись, посмотри, как я воду лью? Ну сто, всё ещё сказес, зизнь – не фонтан?

Так визжал и свистел кран, а ванна всё смотрела на сливное отверстие, и думала, что все его старания летят в трубу.
На следующий день пришёл водопроводчик, перекрыл воду, отвинтил кран и положил его стекать в ванну. Лежит отвинченный кран в ванне и думает: «Что же со мной теперь будет? Неужто выбросят меня на помойку? Неужели это всё?

– Ванна, ванночка, что же со мной теперь будет? – испуганно запричитал кран и пустил пару слезинок. Слезинки потекли по ванне, да прямо в сливную трубу.
– Что теперь плакать, когда столько воды утекло, – укоризненно проговорила ванна, – но погоди отчаиваться. Посмотрим, что скажет мастер.

Мастер покрутил кран в руках, посмотрел на него внимательно и пробормотал:
– Будет ещё работать, как новенький.
Потом взял какую-то резинку, паклю, перевязал ему рану, прикрутил кран на прежнее место, и тщательно протер тряпочкой.

Кран засиял, как будто заново родился, выпрямился, заурчал, забурлил и воскликнул:
– Ах, как хорошо! Ну где же вода, дайте воду, я сейчас просто взорвусь от радости!
Но, поймав неодобрительный взгляд ванны, вдруг осёкся, и увидел, как стекают в сливную трубу его недавние горькие слёзки.

Крякнул кран, как будто что-то внутри у него надломилось, загудело, забурлило, заклокотало, дрогнул он всем своим телом, откашлялся, а потом из горлышка хлынула вода – сначала ужасно грязная, а потом чистая, прозрачная.
– Прости, подруга, – сказал, наконец, кран ванне дрожащим голосом, – теперь, наверное, я снова возьмусь за старое и буду лить воду.

– Нет, – с улыбкой ответила ванна, – кто лил слёзы, тот не может лить воду.
Улыбнулся кран такому ответу, и вдруг увидел, что прямо под ним уже набралась полная ванна воды, а в неё забирается весёлый карапуз. Вода булькала, плескалась, пузырилась, брызгала во все стороны, а кран почему-то был так счастлив, что на какое-то мгновение ему показалось, что и на него льётся что-то тёплое и ласковое.

– Что это? – поразился кран, осмотрев всё вокруг сияющим взглядом, – что это как будто на меня льётся?
Но он ничего не увидел, а только ясно почувствовал, что на него излилась любовь.
– Вот так чудо! Мне бы так лить! – воскликнул кран, – и, обрадованный своим внезапным открытием, тихонько сбрызнул малыша струйкой тёплой воды.

Небесная утварь

Кухонная утварь всё никак не могла понять, почему её называют утварь. У всех имена как имена, а она вдруг утварь. Что за название? Да ещё прибавляют «всякая там». Всякая там утварь. 

– Никакая я не всякая, – горько думала утварь, – а вполне даже конкретная. 
– Да уж, не повезло тебе с именем, – прогудел стоявший рядом холодильник, громко хлопнув дверью. 

– Вот бы встретить того, кто меня так назвал, – горевала утварь. Уж я б его спросила почему. – И она звякнула двумя висевшими рядом сковородками.
– Да что ты расстраиваешься, – успокоил её как-то противень, – у меня вообще имя противное. Но ничего, живу. Пользу приношу. Хотя многие хозяйки уже видеть меня не могут, до того я им противен.

– Это несправедливо, – ответила утварь, – у порядочных вещей и названия должны быть порядочные.
– А как бы ты хотела, чтобы тебя называли? – поинтересовался противень.

Утварь задумалась.
– Не знаю даже, только от этого имени всё внутри должно звенеть, как звенит хрустальный бокал, когда его тронешь ложкой.

– Ну не могу, щас умру от смеха, – зашипела вдруг стоявшая в углу плита, – утварь не хочет быть утварью. Да ты посмотри на себя хорошенько. Утварь ты и есть. Вся старая, донышки закопчённые, ручки переломанные, а всё в облаках витаешь. Спустись на землю. Пользы б больше приносила, вот и называли бы тебя по-другому. Я вот, например, раньше была просто печкой, а теперь я стеклокерамическая плита с сенсорными переключателями и конвекцией. У королей и то такие длинные титулы не всегда бывают, а меня эвон как чествуют. А всё почему? Пользу во мне видят. А ты кто такая? Тьфу.

– И правда, кто же я? – с ужасом подумала утварь, – неужто просто утварь? – И так стало ей невыносимо от этой мысли, что её сковородки вдруг стали нещадно подгорать, а вода в кастрюлях проливаться на полпути к плите.

– Что-то у меня кухонная утварь совсем пришла в негодность, – жаловалась хозяйка соседке.
– Да выбрось ты её, новую купишь, – утешила её соседка. – Только продукты переводишь.

А плита всё шипела да подтрунивала над кастрюлями и сковородками:
– Ну что, даже яичницу сжарить не можешь, ууу-тварь.

Слушать это было невыносимо. Только по ночам могла утварь прийти в себя и немного забыться. Подолгу смотрела она в окно на звёзды и думала, какие они красивые и яркие. И имена у них небесные – звёзды. С таким именем разве можно не сиять.

И вот как-то раз смотрела она в окно на одну маленькую звёздочку, которая висела прямо напротив месяца.
– Здравствуйте, – вдруг сказала звезда.
Утварь вздрогнула всеми своими кастрюлями, которые, звякнув, издали характерный хрустальный звон.

–  Скажите, кто вы и как вас зовут?
Что-то сжалось внутри утвари, и она тихо произнесла с дрожью в голосе:
– Утварь.
– Как?
– Утварь. – Она была готова провалиться сквозь землю.

– О Божественная утварь, – произнесла вдруг звезда, – в сияющих недрах которой отражается небо, не могла бы ты выполнить одну мою просьбу? Ибо воистину только Божественное творение может производить такое чудесное благоухание, какое восходит к небесам каждый день из этого окна. Ты смиренно принимаешь в себя всё, что кладут в твои сияющие сосуды, и своей кипучей, бурлящей и клокочущей энергией неприметно преображаешь всё это в восхитительные яства. Все звёзды на небе хотели бы носить твоё имя, ведь оно источает дивный аромат. Позволь мне называться небесной утварью.

– Но… – заикаясь, пробормотала утварь, – утварь это вовсе не красивое имя. И потом вы же – звёзды, вы так сияете.

– На небе главное не сияние, а благоухание. Здесь и так всё сияет. А когда на земле кто-то смиренно принимает в свои недра всё, что посылает ему небо, от него вдруг начинает восходить к небу дивное благоухание. Все звёзды на небе тогда приклоняются к земле, чтобы насладиться этим дивным ароматом, который так редко достигает небес. Ох как бы и нам хотелось благоухать так же, но для этого нужно спуститься на землю. Ведь благоухать может лишь тот, кто оставил небеса, спустился на землю, испачкался в саже и копоти, а потом, превратил всё ниспосланное в небесный пир. Мы же звёзды слишком привязаны к небу. Поэтому наш удел – холодное сияние. Но если у меня будет твоё имя, быть может, и я когда-нибудь спущусь на землю.

– Ну…хорошо, – пробормотала утварь, – не совсем понимая, что происходит.
– Ура! Теперь я небесная утварь! – заблестела от счастья звезда и вдруг задрожала, закачалась на небе и в следующее мгновение яркой серебряной лентой скатилась на землю.

– И я, и я небесная утварь, – завопили другие звёзды, – и вдруг начался такой звёздопад, какого ещё никто никогда на небе не видел. Миллионы звёзд одна за другой падали на землю и кричали: «Я – небесная утварь!»
Засмотревшись на это зрелище, утварь не заметила, как пришло утро, на кухню вошла хозяйка и принялась жарить яичницу.

– Пшшш, – насмешливо зашипела плита, – что, щас опять активированный уголь произведёшь? Ууу-тварь.
– Я – небесная утварь, – вдруг раздалось где-то за окном, и плита, дернувшись всем корпусом, с изумлением уставилась в небеса.

А утварь лишь улыбнулась и принялась тихонько поджаривать то, что попало в её сияющие недра. По всей кухне стал распространяться чудесный аппетитный запах жареной глазуньи.
– Ух ты, как сегодня пахнет, – улыбнулась хозяйка и, подойдя, бросила в яичницу немного свежего укропа.
– А плиту-то надо менять, – сказала она вслух, – что-то дёргаться стала.

Facebook Comments

Поделиться

Отправить ответ

Be the First to Comment!

Notify of
avatar
wpDiscuz